| А.Терехов "Бабаев" (30) |
[Sep. 18th, 2008|08:49 pm] |
“Басня “Ларчик”, как нам кажется, является авторской исповедью Крылова, его самозащитой и оправданием права поэта на тайну творчества.
Вот “механик мудрец” говорит:
“Я отыщу секрет и Ларчик вам открою...”.
Но все его усилия оказались тщетными.
Механика должна была отступить перед поэзией, у которой другие законы.
И напрасно он “вертит со всех сторон и голову свою ломает”.
Баратынский говорит в письме к Пушкину: “Твори прекрасное, и пусть другие ломают над ним голову”, — тоже мысль из крыловского “Ларчика”.
Но, как известно, “ларчик просто открывался”.
Как же открывался ларчик?
Он открывался сам, как открываются лилии полевые, как открывается душа человеческая, как открываются великие стихи".
Это одна из песен, повестей, гимнов, страниц, историй, ощущений, близких голосу Бабаева, — он не выделял этих лекций, они словно сами выделяли его, как яркий солнечный свет, умноженный на всемогущество детской памяти — она больше Вселенной, вот некоторые, что помню: Бородино, коронация Александра I, каждая лекция о Пушкине, баллада Жуковского о кресте, судьба Полежаева, Крылов (Бабаев рассказывал о нем родственно-уважительно и ласково), смерть Державина (лодка с единственной зажженной свечой плывет через озеро в безветренный день к монастырю — плывет в гробу мертвый Державин), писатели, которые дошли до неизвестного предела и замолчали до смерти, — Озеров, Сухово-Кобылин; встреча Жуковского и Пушкина в Царском Селе — “Я был у него на минуту в Царском Селе. Милое, живое творенье! Он мне обрадовался и крепко прижал руку мою к сердцу...” “Благослави, поэт!” — Бабаев что-то говорил (как встретились два человека), как-то говорил, и я точно видел дорогу, уткнувшуюся в утренний свет, деревья над ней, протянувшие ветки друг к другу, и чувствовал майский ветер, пахнущий сырой землей, и обещание счастья — до слез, Бабаев поспешно отворачивался, брал палку и уходил — лекция кончалась, только однажды: “Прочтешь, смотришь — а никому это не надо”.
***
Я провожал Бабаева, он рассказал про собаку. Собака, что он выносил на улицу подышать, умерла. Никто не осмеливался заводить разговор о другой, да и время нежирное, вдруг не прокормишь, но уличный пес попросил у Бабаевых крова, “сам пришел, тихий, справный такой мужичок, мне бы только переночевать, а поесть я как-нибудь сам перебьюсь, и прижился, ходит теперь промышляет к заднему крыльцу столовой”.
Я боялся услышать от него грубое или лишнее словцо — часто вырывается у пожилых людей против их натуры — подойдя ближе (но не близко), я страшился что-то разглядеть, что начнет резать глаз, я знал, что у меня не хватит великодушия и ума забыть или объяснить услышанное, я боялся так потерять Бабаева, но он остался таким же необходимым мне, без трещин и лишних слов, далеко и на высоте.
Странно читалось его письмо Ахматовой (письмо молодого, пятидесятые годы) о своем поколении: сердца, посвященные железу. “Слова теряют свою цену, и только молчание спасает от ужасающих формул лжи”, “наше развитие шло неправильными, случайными путями”. Я его таким не знал. Или он таким жил недолго.
Настало другое время, и на лекции Бабаева я ходить перестал. Неловко казалось слушать курс второй раз кряду, да и жизнь поменялась, работа, разочарование в себе. Из страха я не говорил никому, только ему, что вот, возможно, скоро случится так, что у меня, это, в общем, родится ребенок. Может быть, сын. Или дочь, немедленно вставил он и довольно промычал, когда его предположение сбылось. И чтоб я знал: “Рождение ребенка увеличивает площадь уязвимости человека”.
И мы редко виделись. Перестали видеться вовсе. Вдруг встретились — накануне смерти. Так вышло у многих, словно кто-то дал возможность проститься всем.
Бабаев говорил: в сочинениях Платона его трогают слова “я это слышал от мамы”, а сам часто добавлял, припоминая что-то, “еще жив был отец”; произнося важное, он поднимал глаза на меня, поднимал руку, словно взвешивал в ладони звучащие слова, и голос его делался таинственным — замолкнув, он замирал, вопросительно глядя прямо в глаза, словно проверял: коснулось меня? Или нет. Я страшился заговорить о бесполезности, напрасности творчества, о смерти. О бессмертии. То есть Боге. Это однажды мелькнуло за окнами наших разговоров, он, как обычно, в сторону сказал, что благоговеет перед этим.
Я не спросил о главном. Кроме главного остались вещи, о которых я не смог бы спросить. Все равно что предложить упасть. Я уверен, что некоторых “тем” для Бабаева просто не существовало. Я так хотел.
Так, что-то цеплял, но все коряво, что-то вроде: а не ранил ли вас малый отзвук? Он без заминки ответил если не с удовольствием, то с готовностью: “Я прошел уже это. Страшно, когда не понимают самые близкие. Когда самым близким не нужно, не интересно все, что ты пишешь”. Еще одну его запись я уже потом подчеркнул: “Семья и дом безусловно нужны человеку для того, чтобы закрыть дверь перед теми, перед кем ее следует держать закрытой. Весь вопрос в том, с кем он останется “по сю сторону”...”
Digitional - Silver Poetry |
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
cherepanov_alex's journal
